«Социализм, конечно, построить можно,
но для этого нужно выбрать страну, которую не жалко».
Отто фон Бисмарк

Богоборческая власть
В опубликованной в предыдущем номере «Городского вестника» первой части исторического эссе «Слишком много любви» было показано, как запредельно жесток, на самом деле, был Ленин - о котором Андрей Платонов писал, что он обладал «нетерпеливым, потому что слишком много любящим, истинно человеческим сердцем». Было рассказано и о том, насколько жестокими средствами претворяли в жизнь учение своего вождя столь же «любвеобильные» ленинские соратники и последователи. Но, даже отказавшись после смерти Сталина от наиболее кровавых методов внедрения своих догматов, коммунистические лидеры от самих этих догм не отказались и впоследствии.
И по-прежнему главную помеху на пути реализации своих планов они видели в Церкви. Если брать шире – в религии. Ничего удивительного: ведь и Маркс, и Ленин обещали человечеству построить рай на земле, без Бога, силами самих людей – и нарёкли этот рай коммунизмом. Их учение было атеистичным по самой сути своей, поэтому именно религия была и оставалась для коммунистических идеологов лютым врагом – врагом номер один. Потому-то Хрущёв сразу же проведения в 1957 году показушного Международного фестиваля молодёжи и студентов в Москве – фестиваля, призванного продемонстрировать всему миру, что социализм наконец-то обрёл человеческое лицо – возобновил гонения на христианство и на религию вообще.
Разумеется, основной удар при этом был направлен на Русскую Православную Церковь. Ещё при Сталине при Совете Министров СССР был создан так называемый Совет по делам Православной Церкви – в хрущёвские времена этот курируемый органами госбезопасности орган получил власть поистине необъятную. В рекордно короткие сроки в стране было закрыто семь тысяч православных храмов и семьдесят монастырей – а деятельность ещё действующих до самых последних мелочей контролировалась этим самым Советом, переименованным впоследствии в Совет по делам религий и культов. С первых годов советской власти Церковь была лишена права заниматься миссионерской и благотворительной деятельностью. При Хрущёве же священники, в соответствии с ещё более ужесточившимся законодательством, вообще лишились какого либо влияния в окормляемых ими храмах. Они находились там на положении наёмных работников и отвечали всего лишь за «духовное руководство прихожанами, благоговейное служение и удовлетворение всех религиозных потребностей прихожан».
Протестовавшие против такой дискриминации священники в лучшем случае отстранялись от служения, в худшем – отправлялись в тюрьмы и лагеря. По лживым обвинениям в присвоении церковных средств, сокрытии доходов и прочих финансовых злоупотреблениях к длительным срокам были приговорены в то время сотни священнослужителей – что, разумеется, породило кадровый дефицит в Православной Церкви. Дефицит этот усугублялся ещё и тем, что три духовные семинарии из пяти были закрыты, а отбором в ещё действовавшие ведал всё тот же Совет по делам религий и культов – в силу чего, по словам автора книги «Русская Православная Церковь в XX веке» Д.В. Поспеловского, к обучению в духовных школах «допускались только посредственности, ничего не обещавшие в будущем». Прорывались порой – с невероятными трудностями! – в семинарии и личности неординарные, с высоким интеллектом, широким кругозором и даже с уже имеющимся светским высшим образованием – но это было, скорее, исключением из правил.
Ни одна из закрытых во время хрущёвских гонений на Церковь семинарий так и не была открыта вплоть до начала девяностых годов. Как же всё это время Русская Православная Церковь решала кадровые проблемы? А за счёт рукоположения в священники лиц, не имевших семинарского образования. Насколько широко распространилась в Церкви такая практика, свидетельствуют хотя бы приведённые в книге всё того же Поспеловского такие цифры: в 1979 году (уже при Брежневе, значит) после окончания Московской, Ленинградской и Одесской духовных семинарий было рукоположено в священники 226 выпускников этих учебных заведений. И в том же самом году священниками стали ещё 250 соискателей «с домашним образованием». Учитывая то, что религиозная литература в Советском Союзе практически не издавалась, нетрудно сделать вывод об уровне знаний таких вот в прямом смысле слова доморощенных священников. 
А высшие православные иерархи то же самое время публично, со страниц газет и с экранов телевизоров, заверяли мировую общественность в том, что  Церковь в Советском Союзе пользуется поистине безбрежными правами и свободами  – и что никаких гонений на неё никогда не было и нет. Сама же Церковь – благодаря ли этим лицемерным заявлениям или им вопреки - продолжала жить – несмотря на то, что Хрущёв пообещал ближе к 1970 году показать по телевизору последнего верующего. Эти обещания он подкрепил открытием нового атеистического журнала «Наука и религия» и введением курса научного атеизма во всех вузах страны.
А рядовых верующих власти пытались отвратить от Церкви не только атеистической пропагандой, но введением во всех православных храмах письменной регистрации всех участников крещений, венчаний и отпеваний. Эти данные незамедлительно передавались уполномоченным Совета по делам религий и культов и в КГБ – для проведения соответствующей работы.
Особо отмечу, что гонения на верующих отнюдь не ограничивались рамками одной лишь Православной Церкви – и не прекратились после ухода Хрущёва в отставку. Нет, гонения эти продолжались вплоть до начала девяностых годов. Лично мне знакомый католический епископ Сигитас Тамкявичус, например, был приговорён к десяти годам лишения свободы в 1983 году – а в 1988 году отбытие приговора в одном из пермских лагерей закончилось для него отнюдь не освобождением, а только отправкой в ссылку в какую-то томскую деревушку. Семь лет отсидел ещё один мой знакомый, православный богослов и философ Олег Михайлович Сенин – и вернулся из лагеря в 1986 году, полностью отбыв свой срок, совершенно слепым.
Впрочем, религиозные гонения затронули не только моих знакомых, но и мою семью. Немало о тех временах, например, могла бы рассказать моя жена – верующая с детства и в одиннадцатилетнем возрасте набравшаяся силы духа публично снять с себя пионерский галстук. О том, например, как постоянно появлялись на неё карикатуры в школьных стенгазетах, как её мать чуть было родительских прав не лишили – за воспитание детей в религиозном духе – и как милиция и сотрудники госбезопасности постоянные набеги на их молитвенные собрания устраивали. Да и сам я вплоть до начала девяностых годов состоял на учёте в КГБ, по линии «защита конституционного строя». Вот от кого, оказывается, чекисты наши конституционный строй защищали – от безобидных верующих. А крушение великой державы в то же самое время проморгали – не до этого им было.

Сотворение кумира

Свято место не бывает пусто – и идеологи марксизма-ленинизма это понимали отлично. На месте искореняемой ими религии они стремились водрузить религию новую – коммунистическую. Насколько удачно это у них получалось, можно судить хотя бы по одному моему студенческому воспоминанию. Весной 1974 года в моём родном городе Сыктывкаре проходил республиканский слёт отличников – в котором принимали участие и мы с моим другом-однокурсником Володей. После слёта был банкет, на котором мы изрядно нагрузились – а ведь оба, между прочим, к тому времени женаты были, и дома нас жёны ждали. И, возвращаясь к ним, внезапно ощутили мы оба жгучее раскаяние. Передвигая непослушные ноги, поравнялись с памятником Ленину на центральной площади. И тут Володю внезапно озарило. Давай, говорит, перед этим памятником поклянёмся, что никогда больше пить не будем.
Сказано-сделано. Подошли мы с Володей к памятнику, взялись за руки и торжественно пообещали этому безмолвному гранитному истукану: прости, мол, нас, дорогой Владимир Ильич и поверь – в рот больше не возьмём ни единой капли.
Сегодня, признаться, вспоминать об этом эпизоде просто стыдно. Но, думается, нас с моим другом несколько реабилитирует такая вот обширная выдержка из поэмы Андрея Вознесенского «Лонжюмо»:
«Однажды, став зрелей, из спешной повседневности
мы входим в Мавзолей, как в кабинет рентгеновский,
вне сплетен и легенд, без шапок и прикрас,
и Ленин, как рентген, просвечивает нас.
Мы движемся из тьмы, как шорох кинолентин:
«Скажите, Ленин, мы – каких вы ждали, Ленин?!
Скажите, Ленин, где победы и пробелы?
Скажите – в суете мы суть не проглядели?
Скажите, Ленин, в нас идея не ветшает?»
И Ленин отвечает.
На все вопросы отвечает Ленин».
Отвечающая на все вопросы набальзамированная мумия – это, согласитесь, явление того же самого свойства, что и выслушивающий торжественные клятвы гранитный истукан. Так уж мы были воспитаны. А уж Ленина-то, как видите, обожествляли не только неразумные студенты – но и поэт-диссидент Вознесенский, и другие его соратники по поэтическому и прозаическому перу. Апофеозом этого всеобщего обожествления были строки из часто звучавшей в семидесятые годы песни на слова поэта Льва Ошанина:
«Ленин всегда живой,
Ленин всегда с тобой,
В горе, в надежде и радости.
Ленин в твоей весне,
В каждом счастливом дне,
Ленин в тебе и во мне».
Замените в этих строках фамилию «Ленин» на слово «Бог», и сразу станет ясно: это не просто песня, а гимн адептов новой религии под названием «коммунизм». И имя главного божества этой религии советские дети впитывали едва ли не с пелёнок: детский «Букварь», во всяком случае, открывался портретом Ленина и строками: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!». Вот что, оказывается, должны были усвоить первоклашки перед тем, как научатся писать слово «мама».
Но  любая религия предполагает наличие не только гимнов и псалмов, но и свода моральных заповедей, регламентирующих повседневную жизнь своих приверженцев. Такой свод под названием «Моральный кодекс строителя коммунизма» был порождён в недрах ЦК КПСС в начале шестидесятых годов прошлого века – и именно он был призван вытеснить и заменить христианские десять заповедей.

Семья как ячейка и «стакан воды»

Разумеется, в кодексе том настойчиво утверждался приоритет общественного над личным. Декларировались, правда, в нём и истины, прямо скажем, неоспоримые, и прямо позаимствованные из Евангелия. «Кто не работает, тот не ест», например. Подчёркнута была необходимость взаимного уважения в семье и заботы о совместном воспитании детей. Однако подобные сентенции не должны были вводить читателя в заблуждение. О взаимной любви в семье, во всяком случае, в моральном кодексе строителя коммунизма не было сказано ни единого слова.
И вообще надо иметь в виду, что поначалу, сразу же после октябрьского переворота, к семье большевистские идеологи относились резко отрицательно, считая её пережитком буржуазного общества. В то время широкое распространение получила теория «стакана воды», ярой приверженкой которой, в частности, была первый нарком государственного призрения Александра Коллонтай. В соответствии с этой теорией, любовь является всего лишь буржуазным предрассудком, понапрасну отнимающим у человека слишком много времени и сил. Поэтому отношение к половым контактам у строителей коммунистического общества должно быть простым, как к отправлению любых других естественных потребностей – скажем, к утолению жажды. Захотел, тут же сделал – как выпил стакан воды. А энергию свою потратил не на любовные терзания, а на что-нибудь гораздо более полезное – скажем, на рытьё котлована для общественной столовой.
Ну, что касается Александры Коллонтай, то она в полном соответствии с теорией «стакана воды» и жила. А вот многие другие, представьте себе, заупрямились: не можем без любви и семьи – и точка! Что ж, большевики, как это нередко с ними бывало, пошли на уступки отсталому населению – и даже провозгласили семью основной ячейкой социалистического общества. Но – временно, до поры до времени, до окончательной победы коммунизма. А при коммунизме, как они искренне были уверены, семья всё равно отомрёт и канет в небытие.
Уверенность эту, в частности, конкретизировал в своём научно-фантастическом романе «Туманность Андромеды» советский писатель Иван Ефремов. Почитайте-ка, какие правильные люди живут на страницах этого романа. Но ни единого упоминания о семье вы здесь не найдёте – её попросту нет. А просто сошлись эти правильные люди, разошлись, и вновь занялись самым для себя важным – созидательным трудом на благо общества. А буде и родился ребёнок в результате этой временной и более или менее длительной связи – так его воспитанием займутся отнюдь не родители, а то самое общество посредством специально созданных институтов. Такая вот перспектива раскрывалась в этом «научно выверенном и обоснованном» (что и подчёркивали многие критики) романе – который был провозглашён образцом социалистической фантастики и побудил многих эпигонов к написанию откровенно подражательных вещей.

Смычка города и деревни

Но, быть может, хоть в экономической сфере коммунистические эксперименты принесли какие-то зримые и неопровержимые преимущества? В сельском хозяйстве, например? Что ж, о методах проведения коллективизации, например, мне довелось слышать только от старожилов – а вот результаты этой коллективизации я наблюдал собственными глазами, поскольку жил в сельской местности. И отлично помню, например, хлебный дефицит 1963 года, когда мать будила меня, десятилетнего мальчишку, в четыре часа утра – чтобы успел я занять очередь в хлебный магазин и ухватить две буханки чёрного хлеба. Белого хлеба тогда не было вообще.
Помню и колхозные поля с жиденькой, до колена, кукурузой. Этой «царицей полей» по директиве Хрущёва тогда было засеяно всё, от Кавказа до Заполярья – потому-то и хлеба не было, а кукуруза попросту не желала приживаться на российских просторах. В то же самое время старожилы рассказывали, что в наших краях в прежние времена засевали исключительно рожь – и именно эта рожь и спасла отцов и матерей наших от голода в годы Великой Отечественной войны. Но запретили сеять рожь – а занявшая посевные площади кукуруза годилась только на корм скоту.
А со скотом тоже проблем немеренно было. Хрущёв объявил беспощадную войну частным подворьям: мы, мол, коммунизм строим, поэтому и скотина должна быть только общественной. Но несознательные люди, представьте себе, продолжали цепляться за своих личных бурёнок – поэтому где-то наверху решено было создать для них настолько невыносимые условия, чтобы от своих коров они сами отказались. Сказано-сделано: покосы частникам стали выделять где-то в полусотнях километров от сёл и деревень, в самых болотистых местах. Не знаешь, как выкосить, не знаешь, как вывезти. А комбикорма – ни-ни. У нашего соседа, помню, тепловозом корову насмерть сбило – железная дорога надвое наш посёлок рассекала. Моя мать спрашивает его: «Никола, о бурёнке-то, поди-ка, часто вспоминаешь?». Так знаете, что он ей ответил? Намедни, говорит, мне страшный сон приснился – будто бы моя корова ожила, и мне снова голову придётся ломать, как её кормами обеспечить.
А потом я в город переехал, в институт поступил. Но связи с селом не утратил. Да и мудрено её было утратить: ведь ежегодно в сентябре нас, студентов, отправляли на уборку картошки в совхоз. Да, города в это время года буквально опустевали: и млад, и стар, от школьников до служащих, буквально все ковырялись на совхозных полях. Да и на сенокос тоже целыми учреждениями отправляли. Я-то хоть мало-мальски умел с косой управляться, а вот на коллег моих порой и смешно, и грустно смотреть было - как они то и дело то в землю острие косы вгоняли, то в собственную ногу. Такая вот была смычка города и деревни, такое стирание граней между умственным и физическим трудом – таковы результаты обобществления сельского хозяйства и плановой экономики.
Да и в городах наших тоже каких-то ошеломляющих результатов плановая экономика отнюдь не принесла. Кругом – недострои, кругом – долгострои, вокруг которых годами гнили и ржавели впрок завезённые стройматериалы. Люди уж знали: ни понадобившуюся в хозяйстве дощечку какую, ни лист шифера или кровельного железа в магазине хоть ни за какие деньги и не достанешь – зато на любой стройке этого добра навалом. Иди с бутылкой водки к сторожу да и бери всё, что душе твоей приглянулось – поскольку всё вокруг колхозное, всё вокруг моё.
Да и те объекты, которые худо-бедно все-таки до крыши достраивались – в них ведь после сдачи такое множество недоделок обнаруживалось, что мама не горюй! Всё сикось-накось, всё вкривь и вкось – и приходилось новосёлам потом самим всё это для ума доводить, благо что материалы для этого опять таки на ближайшей стройке без труда заполучить можно было.
Вот так советские люди и жили: гордились достижениями советской космонавтики, успехами советской фундаментальной науки и мощью советской армии – а сами в то же самое время питались погнившими на торгово-закупочных базах овощами, носили утверждённую Госпланом одежду всех оттенков серого цвета. И при этом радовались, что хоть, слава Богу, никакие экономические кризисы нашему социалистическому Отечеству не угрожают.

Эпоха тотального вранья

А уж насчёт кризисов – так наша пресса очень умело это дело преподносила. Это, мол, там, на Западе – и кризисы, и инфляция, и безработица, и демонстрации протеста. А наши люди на демонстрации выходят только для того, чтобы свою солидарность с родной коммунистической партией выразить. Хоть и выгоняли их силком на эти демонстрации да субботники – но всё равно на бумаге получалось, что шли они туда добровольно, в едином порыве. И социалистическое-то соревнование у нас было, и бригады коммунистического труда, и сплошное перевыполнение планов. И любая доярка на вопрос, что именно помогло ей добиться столь высоких надоев молока на одну фуражную корову, без запинки отвечала журналисту: «Решения последнего съезда коммунистической партии, разумеется!». И любой скотник высокие среднесуточные привесы бычков объяснял наличием крепкой партийной организации в совхозе.
Ничего не скажешь – умели люди в те времена с прессой общаться. Потому как с детства им в голову вбивали: приходится врать, ибо ложь эта во благо, и без неё никак коммунизма мы не построим. И хотя уже было видно, что до коммунизма этого, как до луны пешком – однако лозунги «Мы придём к победе коммунистического труда!» в каждом цехе висели, призывы «Вперёд, к победе коммунизма!» на каждой улице красовались. И принятую на XXII съезде КПСС  программу построения коммунизма с определёнными в двадцать лет сроками для этого так ведь никто и не отменял – хотя те двадцать лет давно уже миновали. Более того, маразм крепчал: система уже трещала по швам, а ленинское заявление «Нынешнее поколение будет жить при коммунизме» тиражировалось в виде лозунгов и транспарантов по всей стране. И никто при этом не задумывался, что адресовал Ленин эти слова своим современникам в далёком 1920 году.
Да, то была эпоха всеобщего вранья – на фоне всеобщего же, тотального дефицита.  Уже всем было понятно, что марксистско-ленинские идеи с треском провалились, не выдержали столкновения с жизнью – но многие, как ни странно, полагали, что без идей этих и без этого тотального вранья прожить решительно невозможно. Но устали, в конце концов, люди от этого всеобщего вранья, надоели им хуже горькой редьки завиральные идеи, от которых сыт не будешь. Потому-то во время августовских событий 1991 года в Москве за коммунистов ни одно воинское подразделение и ни одна общественная организация, ни один солдат и ни одно гражданское лицо не заступились. Ни армии, ни народу коммунисты больше не были нужны.

Плоды мы пожинаем до сих пор

И вот сегодня нынешние коммунисты опять упорно рвутся к власти. Ну, и чем бы ещё они могли нас удивить – чем не удивили за семьдесят лет своего безраздельного господства?  Один умный политический деятель из Западной Европы сказал: «Коммунисты очень хороши в оппозиции, как обличители социальных язв. Но горе той стране, где они к власти всё-таки придут: эта страна обречена на катастрофу». Оно и верно: ведь до сих пор мы пожинаем горькие плоды коммунистических экспериментов и никак не можем от них оправиться. Посмотрите: сельское хозяйство так и не поднялось после ликвидации колхозно-совхозного строя, его у нас просто нет – а в окрестностях крупных городов активно разворачивают свои теплицы ушлые китайцы. Находившаяся при советской власти на полном государственном обеспечении творческая интеллигенция даже после отмены жёсткой коммунистической цензуры за всё постсоветское время так и не создала ни одного значительного произведения. Строители, привыкшие во времена ударных пятилеток делать всё кое-как, по принципу «давай-давай!», только в последние годы худо-бедно, со скрипом научились строить на уровне мировых стандартов. Ну, и  так далее.
Но самое тяжкое наследие, доставшееся нам от коммунистов – абсолютная инертность общества, отсутствие в нём самоуважения и чувства собственного достоинства. Да и то сказать: откуда было взяться чувству собственного достоинства у людей, которых силком гнали на демонстрации, которым предлагали выбирать депутатов из одного кандидата, которым директивно предписывали, что и когда сеять, что и во сколько этажей строить – и которые только в очереди за дефицитом выстраивались самостоятельно, без подсказки сверху. Вот поэтому-то гражданского общества у нас нет до сих пор – и Бог весть, когда оно появится. Впрочем, нынешних власть имущих это вполне устраивает – и сдаётся мне, что они, публично отказавшиеся от наследия коммунистических идеологов, в глубине души этим самым идеологам очень даже благодарны.

Yoga

Добавить комментарий

Massage